Мы ждали её появления целую вечность. Мы внутренне готовились к встрече с ней. Мы на многое были ради неё способны. Специально для неё Маша отлепила от стены свои семейные фотографии, два детских рисунка и присланную из Парижа почтовую открытку с видом на Оперный проезд. Кате тоже пришлось пойти на жертвы: её арбенинско-сургановский иконостас, занимавший всё пространство над кроватью, перекочевал в глубины шкафа, стоявшего в коридорчике, который отделял наш блок от соседнего. Это решение не легко далось моей подруге. Она снимала плакат за плакатом так медленно, как будто ждала, что какое-нибудь стихийное бедствие, пожар или нападение террористов успеют ей помешать. Мне даже показалось на миг, что в её глазах блеснули всамделишные слёзы, когда она протянула руки, чтобы сорвать последний, самый любимый, снабжённый автографом постер, с которого притиснувшись друг к другу щеками, весело ухмылялись Беня и Сурик, ещё совсем молодые, неразлучные и похожие, как две половинки яблока. Но это, конечно, всего-навсего мои фантазии, ведь всем известно, что девчонки не плачут. И Катя не заплакала, не принялась рвать на себе семимиллиметровые волосы, а только тихонько на прощание провела пальцами по глянцевой чуть примятой щеке Светланы Яковлевны, застенчиво поцеловала Диану Сергеевну в кончик бумажного носа и, бережно обернув плакат полиэтиленовой плёнкой, уложила его в приготовленный ящик, на самое дно, предусмотрительно выстланное бардовым плюшем. После этого она ещё довольно долго не соглашалась нести ящик в шкаф, объясняя, что Диане и Свете там будет слишком темно, холодно и одиноко. В конце концов, Маше убедила её, что это необходимо, сама помогла упокоить ящик в недрах старого платяного шкафа и за руку вернула Катю в комнату: нужно было ещё передвинуть кровати и по-новому расставить мебель.
Я меньше всех пострадала от этих перестановок, они меня почти не коснулись, моя кровать стояла у входа, вдоль самой короткой стены и никак не могла помешать её водворению, но если бы это было необходимо, клянусь, я пошла бы на всё... Тем более сама мысль поместить её в нашей комнате принадлежала, в сущности, мне, точнее это я вот уже довольно длительное время принадлежала ей. Она зародилась где-то в височной доле левого полушария, какое-то время крепла, питаясь импульсами и борясь с нейронами, затем обрела необходимую подвижность, стала беспрепятственно бродить вдоль извилин, завязая в белом веществе и упорствуя в желании пересечь центральную борозду. После того, как ей это, наконец, удалось, она окончательно распоясалась и начала самовластно распоряжаться во вкусовой, зрительной и слуховой зоне. Когда же под её контроль попала и двигательная, друзья поняли, что со мной происходит нечто серьёзное: я постоянно роняла вещи, натыкалась на мебель, походя, сшибала углы и надолго застывала на месте с открытым ртом, из которого при этом раздавались нечленораздельные звуки. Они не стали медлить и в один прекрасный вечер взяли меня в оборот. Катя подошла ко мне, взяла за руки, усадила на кровать, заглянула в глаза и тихо спросила:
- Ты сильно в неё врезалась, да?
Я услышала искреннее сочувствие в её вопросе, и тут же почувствовала горячую Машину ладонь на своём плече.
- Держись! Всё наладится! - пообещала она и для верности легонько меня встряхнула. - Мы же твои друзья и всё видим. Расскажи нам о ней.
И я не выдержала своего духовного уединения, я поднялась с кровати, встала перед ними и поведала им про неё, я облачила её плотью, я нарекла ей имя и пустила в мир. Я рассказывала долго со смесью страха, смущения и надежды, с восторгом обречённого и религиозной яростью фанатика, я рассказывала и чувствовала, что от моих слов она становится ещё более дивной и желанной, я ощущала, как моё воодушевление передаётся моим друзьям: Катины губы сами собой расползались в мечтательной улыбке, а Машино лицо принимало всё более и более сосредоточенное выражение. После того, как я окончила и, переводя сбившееся дыхание, снова села на кровать, Маша, самая здравомыслящая и хладнокровная из нас, наш Пентагон, наша Силиконовая долина, поинтересовалась:
- Только куда мы её денем? Мы и так друг у друга на головах сидим в этом спичечном коробке, она сюда просто не поместится. Это всё равно, что арбузами майонезную банку набивать. Тебе непременно нужно, чтобы она такая здоровая была? Может уменьшенный вариант устроит?
Я ничего не ответила, только безнадёжно взглянула на неё. В этом вопросе я не могла идти на компромиссы, и мои друзья это поняли.
- Ну что же тогда, - постановила Маша,- если дело обстоит настолько серьёзно, то, как говорил Семён Семёныч Горбунков, будем искать. Ты как, Катюха?
Та, более пылкая и увлекающаяся, только кивнула и прошептала умилённо:
- Офигеть, как такое только тебе в голову пришло? Но... это круто, прекрасно и обалденно! Беня бы одобрила.
В её устах это было величайшей похвалой, и я в тот миг испытала подлинное торжество, торжество миссионера, торжество крестоносца, чьё суровое и бестрепетное служение удостоилось, наконец, высшей награды, награды наблюдать свой идеал воплощённым.
Но до счастливого мгновения лицезреть её в нашей комнатушке, в которой, Маша была права, мы и втроём-то постоянно натыкались друг на друга, до радостного момента обладания ею среди старой ещё советской мебели в тесном пространстве между тремя скрипучими кроватями, хромой тумбочкой и горбатым письменным столом, о, до этого благословенного времени тогда было ещё очень и очень далеко.
Не стану подробно рассказывать о наших настойчивых и бесплодных поисках, об унынии и вере в успех, которые раз за разом сменяли друг друга, о днях, ночах, вечерах и утрах, проведённых за обсуждением того, как мы отлично заживём, когда она, в конце концов, будет с нами, о минутах, перераставших в часы и о часах, делающихся месяцами, в течении которых мысль о ней утешала, веселила, ободряла нас, делая наше переживание жизни даже более непосредственным и напряжённым, чем во время занятий любовью.
За это время Маша два раза была вынуждена пересдавать историю философии, Катя пережила распад "Ночных снайперов", а от меня одна за другой ушли обе мои девушки. Но и среди Катиных сетований, Машиного зубовного скрежета и моего угрюмого молчания, мечта о ней не только не угасала, но становилась всё отчётливее, яснее, полнокровнее. И в один прекрасный день она выкристаллизовалась до максимального доступного нашему воображению совершенства. И вот теперь желанный миг близок как никогда.

* * *

Я одна в комнате. Катя и Маша встречают её внизу, Маша пронесёт её от крыльца до площадки пятого этажа, Катя оттуда до дверей нашей комнаты, а мне, так уж распорядился жребий, предоставляется честь внести её в наше жилище и прикрепить к стене. Чувствуя приближение развязки, я то и дело вскакиваю с кровати, выбегаю в коридорчик и замираю, сжимая и разжимая кулаки, будучи не в состоянии оторвать взгляда от двери, из-за которой ей предстоит появиться. Я ощущаю себя человеком, которому доверили зажечь олимпийский огонь, поэтому, когда я замечаю чернильный след на манжете своей свежевыстиранной рубашки, то, не медля ни секунды, сбрасываю её и с грудью наголо выскакиваю в коридор, с целью достать из шкафа что-нибудь белоснежное, незапятнанное, соответствующее моменту. В это самое время отворяется дверь и передо мной появляется... нет, совсем не она, а (господи, помилуй!) Лилёк. На правой щиколотке у Лилёк серебряный бубенчик, в левом ухе у Лилёк пластмассовая серёжка, на макушке у Лилёк розовый кудрявый парик, а в крови много-много блудливого гормона тестостерона.
- Промежность не терпит пустоты! - так сказала про Лилёк Маша, после того, как та в один прекрасный день пришла в нашу комнату и начала играть с резинкой Катиных трусов. Характерно, что трусы в этот момент находились непосредственно на Кате, а сама Катя оказалась зажатой между самоварными бёдрами Лилёк и балконной дверью. С ней у Лилёк не срослось: розовый паричок, колокольчик и пластмассовая серёжка никак не могли восполнить недостаток сдержанного питерского шарма (который был так присущ Светлане Яковлевне) и бесшабашной мальчишеской энергии (являющейся неотъемлемой частью имиджа Дианы Сергеевны). Разочарованная, Лилёк не смогла найти ничего лучше, чем начать призывно извиваться перед Машей. Но стоило той произнести "спонтанная атрибуция дискурса" и "теодицея Квинта Септимия Флоренца Тертуллиана", как серебряный бубенчик на щиколотке Лилёк натужно захрипел, с пластмассовой серёжки разом поотлетали все стразики, а розовые кудри на паричке сами собой изумлённо развились и безжизненно распластались по плечам. Осталась я, и Лилёк, наученная горьким предыдущим опытом, кардинально изменила тактику: теперь она не позволяла себе ничего лишнего, только время от времени тоскливо на меня поглядывала, проводила узеньким кошачьим язычком по напряжённой верхней губе и грациозно наматывала розовый блестящий нейлон на кончик указательного пальца. На день Святого Валентина я получила от неё липкое шоколадное сердце, сопровождённое обширным сентиментальным посланием в духе поздней Эмманюэли, в котором Лилёк жаловалась на враждебность окружающей действительности, сложности в освоении прикладной лингвистики и арктический холод несмятой девичьей постели. Если первые две проблемы Лилёк относила к разряду вечных и неразрешимых, то последнюю трудность она предполагала преодолеть с моей помощью. За этим письмом последовали ещё два (к восьмому марта и моему Дню рождения соответственно), детали в них менялись, но общий слащаво-эротический подтекст (а также контекст и интертекст) сохранялись неизменными. Оказаться перед ней топлесс значило подстегнуть её воображение и вдохновить на создание ещё пары-тройки эпистолярных шедевров из серии "Шаловливые студентки в душе", поэтому я мгновенно прикрылась подвернувшимся под руку Машиным рюкзаком и сквозь зубы попросила Лилёк уйти.
- Ты не одна, да? Кто у тебя? - она позволила себе приступ истеричной, почти супружеской ревности.
- Ты с кем-то встречаешься, скажи мне правду! - Лилёк завела круглые пуговичные глаза под чёлку, прижала пухлые окольцованные пальцы к груди и приготовилась рыдать. Я плюнула на неё, вернулась в комнату, подобрала брошенную на постель рубашку, надела, застегнула все до последней пуговицы, тщательно заправила её в брюки и только после этого вернулась к Лилёк, которая всё ещё изображала в нашем предбаннике поруганную добродетель.
- Так тут больше никого нет, и ты одна... голенькая... - она вернула глаза на место, жеманно хихикнула и натурально облизнулась.
- Одна, одна, а что ты хотела? - я не могла ждать, пока Лилёк уйдёт, и стала плечом теснить её к выходу, но она и не подумала уступать, начав в свою очередь теснить меня обратно к комнате, хихикая и, как будто, нечаянно хватая за руки.
- Я просто так зашла, давно у вас не была... соскучилась... по тебе особенно. Ты такая сладкая! - мурлыкала Лилёк, пытаясь удержать стратегически важную позицию около шкафа. Из-за её литого плеча я продолжала наблюдать за дверью, молясь, чтобы она появилась у нас уже после того, как я выдворю Лилёк и проветрю помещение. Её появление не должно быть осквернено присутствием этакого суккуба. Или всё же инкуба? Неожиданно для самой себя я отвлеклась от противостояния с Лилёк и принялась анализировать термины "суккуб" и "инкуб". В принципе, в мифологии суккубы - женские демоны, домогающиеся мужской любви (succubus от латинского succubare "ложиться под"), тогда как инкубы - мужские, домогающиеся соответственно женской (от латинского же incubare со значением "ложиться на"). Но вот как быть, если демон (а в демонической природе атакующего меня существа я нисколько не сомневалась) имеет явно женские половые признаки и лепится тоже исключительно к женщинам? Получается как будто суккуб, но что-то я сомневаюсь, чтобы Лилёк согласилась на скромную позицию "под", нет, ей явно нравится превосходствовать и руководить процессом, то есть быть "на". Получается она и суккуб, и инкуб, этакий инсуккуб, а лучше сукинкуб. Короче, сука в кубе. Моё этимологическое расследование очень меня развлекло, но в то же время помешало следить за телодвижениями Лилёк, и той каким-то образом всё-таки удалось, обхватив меня правой рукой за талию, а левой - блокировав мой локоть, плотно прижать меня корпусом и лишить минимальной необходимой маневренности. Я была стреножена, как какой-нибудь иноходец, вдавлена в стену, и определённо не могла ей ничего противопоставить, кроме беспомощного "Иди на фиг!".
- Ну-ну, не бейся, сейчас тебе будет хорошо, - Лилёк неторопливо и плотоядно озирала меня, наслаждаясь моим трепыханием, и, по-видимому, прокручивая в голове один за другим все свои эротические сценарии. Любой режиссёр, специализирующийся на "весёлых картинках", позавидовал бы сюжетному многообразию её сексуальных фантазий. Помимо упомянутых выше "Шаловливых студенток", здесь были и "Резвящиеся таитянки", и "Моя первая учительница", и "Вся правда об отношениях Золушки и Мачехи", и "Гарем жены султана", и "Самые горячие малышки Нижних Васюков". Но центральное место в этом перечне занимал безусловный хит "Жестокая наездница, или Секс по принуждению с элементами BDSM". Вот его-то она, похоже, и намеревалась реализовать немедленно: её пальчики заметались по пуговицам моей рубашки, а острые губы впились в шею. Я приготовилась стоять на смерть, но...
- Вот это да! Поглядите, кто к нам пожаловал! Очаровательный Лилёк. Нет, зря всё-таки официальная наука так мало внимания уделяет парапсихическим явлениям, они заслуживают большего уважения. Представляешь, Катюха, мне ведь всю сегодняшнюю ночь снились эти милые пресмыкающиеся. Я гадюк имею в виду, если кто не понял. Я долго раздумывала, к чему бы это, а теперь понимаю: вокруг нашего бедного товарища одна уже обвилась.
Я жду, что Лилёк как-то отреагирует на столь нелицеприятные замечания в свой адрес, однако, потеряв всяческую бдительность, она продолжает смачно обгладывать мою шею. Розовая копна кудрей, наползшая на глаза, мешает мне видеть Машку, но я не сомневаюсь, что сейчас она, ехидно прищурившись, оглядывает мясистый, упакованный в чёрную целлофановую юбку зад Лилёк и выбирает подходящее место для пинка. Ну что же, дорогая, сама напросилась, теперь уж Машка с тобой церемониться не станет, она давно искала повод поквитаться, да и Катька в такой ситуации, скорее всего, сделает вид, что забыла про зарок никогда не бить женщин... Но позвольте, если здесь и Катька, и Машка, то где же в таком случае она? Неужели она застала меня в подобном жалком положении? Или ещё хуже: они оставили её за дверью, в грязном заплёванном коридоре по соседству с грудой окурков... И это после всего, что мы сделали... Нет, это выше моих сил, я не переживу!
Из груди моей при этой мысли непроизвольно вырывается сдавленный стон, и уже через мгновение я чувствую, как тучное, облепившее меня со всех сторон тело Лилёк начинает от меня отстраняться, сначала потихоньку, сантиметр за сантиметром, потом быстрее. Последними с громким чавканьем, неохотно от меня отделяются острые губы. Рывок, обжигающая боль в месте укуса, и я на свободе. Маша и Катя стоят передо мной, с двух сторон держа Лилёк за плечи. Круглые стёкла Машиных очков запотели то ли от напряжения, то ли от ярости, в глазах у сердобольной Катьки плещется бесконечное сострадание.
- Эк тебя угораздило! - говорит она, внимательно разглядывая результаты проделанной Лилёк работы.- Аж опухло всё. Засос будет.
Маша тем временем ожесточённо трясёт обмякшую и бессмысленно мигающую Лилёк. В кои-то веки моя эрудированная подруга вместо слов предпочитает прибегнуть к грубой силе.
- Если ты... ещё раз... только попробуй... увижу - убью! - вот всё, что мне удаётся расслышать, пока Катька заботливо обрабатывает мне шею спиртом и прикладывает к синяку кусочки выколупанного из морозилки льда.
- А она где? - задаю я, наконец, вопрос, который волнует меня намного больше, чем перспектива ближайшие три недели красоваться с отпечатком хищных зубов на шее. - Вы её оставили?
- Нет, нет, не переживай, - Маша на миг прерывают экзекуцию,- она у Оси, он согласился её подержать у себя в комнате, пока мы с этим концептуальным убожеством разберёмся.
Упоминание об Осе меня успокаивает: Ося наш и он знает о нашей затее. Пусть в программе встречи произошёл сбой, но, главное, она не осталась одна и не попала в посторонние, равнодушные натуральские руки.
Между тем, концептуальное убожество мало помалу приходит в себя и даже пытается оказать сопротивление. Это окончательно выводит Машу из терпенья, и она, уже совершенно не сдерживаясь, даёт убожеству изрядного пинка. Лилёк обиженно мычит что-то типа "Отвали, стерва!", за что получает ещё один увесистый пинок и, придерживая правой рукой сбившийся паричок, а левой, прикрывая тылы, трусливо семенит к выходу.
Под грозную Машкину латынь - Vade retro, Лилёк, vade retro!- бес сладострастия вместе с бубенчиком и серёжкой покидает наше обиталище, а мы идём к умывальнику. Я, Машка и Катюха по очереди тщательно натираем руки вонючим хозяйственным мылом и долго-долго споласкиваем их под ледяными струями. Прикасаться к ней, имея на коже хотя бы микрочастицы Лилёк, недопустимое кощунство, все это понимают. После умывания я всё-таки меняю свою злополучную рубашку, уже сильно смятую, с выдранными пуговицами и кровянистыми потёками помады у воротника, на чистую, хотя и не глаженую Катькину футболку. Футболка замечательна тем, что именно в ней Катя впервые посетила концерт "НС", впервые остановилась, завороженная хрипловатой вкрадчивостью Арбенинского голоса, впервые заблудилась в осеннем саду Сургановской улыбки. После того случая футболка больше ни разу не надевалась, бережно сохраняемая в числе прочих особо чтимых реликвий. Отдать её мне было с Катюхиной стороны очередным подвигом человеколюбия.
Переодетая, с чистыми руками и лёгкими отголосками боли в шее, я снова сижу на кровати и снова жду её. Ждать мне нужно совсем недолго. Катя сбегает за ней к Осе и передаст мне. Маша вместе с Катей не пошла, сочтя необходимым охранять мой покой под дверью. Я вновь одна, и у меня появляется возможность хоть чуть-чуть сосредоточиться на предвкушении встречи с ней, на предчувствии её воцарения. Я откидываюсь к стене, закрываю глаза и представляю её себе всю, в мельчайших деталях, в подробностях, до последнего символа, до самого незаметного значка, я воссоздаю каждый пункт, каждый градус, каждый штришок. Я вижу, как силой моей мысли формируются стремительные изгибы меридианов и тугие кольца параллелей. В своём воображении я уверенно провожу через её центр прямую экватора и аккуратно намечаю робкие пунктиры тропиков и полярных кругов. Я опрокидываю в гладкую пустоту её тела баночку ультрамарина, и вместе с тяжёлыми каплями гуаши до меня долетают солоноватые брызги Мирового океана. Я вглядываюсь в неё и замечаю, что краска разлилась неравномерно: в одних местах она собралась в густые маслянистые лужи (это глубоководные моря), в других - тонким слоем растеклась по поверхности, образуя кляксы с рваными краями (это проливы, заливы и каналы), в третьих - её сил хватило только на то, чтобы прочертить на белой поверхности голубые линии разной толщины (это реки, озёра и водопады), а четвёртые она и вовсе пропустила, протекла мимо, проскользнула, оставив обширные лишённые цвета пространства. Эти-то пространства и влекут меня сейчас больше всего. Они угрожающе бесплотны, как провалы в памяти, но вместе с тем до навязчивости настойчивы в своём желании довоплотиться до чего-то существенного, если не сущностного. Как вагнеровский гомункул, они требуют избавить их от пут идеального, разбить сковывающую их свободную волю реторту, позволить обрести искомую материальность, пусть и ценой временной гибели. Их жажда формы, больше похожая на одержимость, в какой-то миг доходит до страдания, я не могу больше противостоять ей, я поддаюсь. Я беру в руки глиняную фигурку женщины и разламываю её на части: голова, грудь, живот, бёдра, ноги, ступни, кисти рук... Я добрый мясник и справедливый хозяин: я разделываю хрупкую жертвенную тушу на равные доли, я щедро разделяю её между жадно протянутыми ко мне пастями, я внимательно смотрю, чтобы никто не остался без лакомства. Одна за другой, насытившись, удовлетворённо смыкаются разверстые бездны пустоты. Я различаю чуть слышный шорох перемалываемой глины, я закрываю ладонями уши, чтобы не оглохнуть от грохота сталкивающихся литосферных плит. Я наблюдаю, как абстракция материи становится действительностью материка, а идея существования приобретает оформленность в феномене суши. Я вижу, как с шипением сквозь чудовищные разломы в земной коре изливается и тут же застывает клокочущая магма, как напряжённые мускулы горных хребтов покрывают континент за континентом. Я чувствую, как подо мной радостно содрогается новорожденная твердь, как пульсируют внутри вулканических конусов потоки густого ожившего огня, как вместе с моим дыханием вольно вздымаются бока простёршихся равнин и плоскогорий. Я дую, чтобы очистить поверхность от невесомых пылинок - и крошечные коралловые рифы тополиным пухом разлетаются от полюса до полюса, от крайней восточной до крайней западной точки молодого мира. Я рассеянно стряхиваю с пальцев остатки глины - и чернильную синеву морского подбрюшья вспарывает золотистая островная гряда, потом другая, ещё и ещё. Их множество, они выстраиваются в линии, изгибаются полукругом, водят хороводы, выписывают на сияющей водяной глади замысловатые узоры, складываются в причудливые слова таинственного языка. Я знаю этот язык, я понимаю эти слова, я сплетаю из них сеть и набрасываю её на тяжело ворочающуюся мохнатую громаду океана. Громада, колыхнувшись несколько раз, опадает усмирённая, и я удовлетворённо улыбаюсь. Отражённый свет моей улыбки тысячью солнц загорается на покрытых голубыми льдами горных вершинах, жаром опаляет застывшие в мерзлой немоте отвесные скалы. Тают снеговые заносы, плавятся ледниковые глыбы, искрящиеся водяные струйки сбегают по отрогам, щекочут толстые каменные шеи гор, чей смех будит дремлющее среди скалистых круч эхо. Оно весело вторит этому смеху, возносит его над перевалами и ущельями, перебрасывает с утёса на утёс, перекатывает между расселинами и, наконец, обрушивает лавиной хохота в сонные провалы, наводняя ликованием задумчивое молчание долин. Упругие гулкие волны восторга вихрем несутся по континенту, достигают побережья, с разбега ударяются о водяную твердь, на миллионы осколков разбивают царящее под её покровом глухое сумрачное безмолвие… Дрожат и преломляются в серебристо-чёрных зрачках морских глубин искрящиеся солнечные лучи. К свету с тёмного дна тянутся изумрудные руки водорослей. Разгораются живые и скользкие созвездия пёстрых медуз. Сплошной чёрный панцирь океана распадается на мириады разноцветных чешуйчатых рыбьих спин.
Вместе с пеной из озарённых вод появляется женщина. Она движется по песку, не оставляя следов. Ветер едва колеблет её струящиеся по плечам волосы. Сияние, исходящее от её лица ослепляет. Я понимаю, кто это. Это, наконец, она: душа вновь рождённого мира. Нашего мира. Она здесь. Она с нами…

* * *

- Она здесь! Она с нами! – Машкин голос немного дрожит от сдерживаемой радости. Катька же не может сдерживаться, она хохочет во весь голос и выкрикивает что-то восхищённо-бессвязное.
Я кубарем скатываюсь с кровати и вижу их, раскрасневшихся, взмокших, опьяневших от восторга. Катя изнеможенно оперлась о дверной косяк, а Маша бережно прижимает к груди здоровенный тубус, каких прежде мне видывать не приходилось. Я отчётливо понимаю, что требуется от меня, что я должна немедленно совершить, но какую-то тысячную долю секунды я продолжаю молча на них глядеть, не смея решиться.
- Ну! – Маша не выдерживает и рывком протягивает тубус мне. Я осторожно беру его, и мои ладони ощущают нетерпеливую вибрацию вселенной, затаившейся под блестящей чёрной пластмассой. Я нарочито медленно отвинчиваю крышку, снимаю её и не глядя передаю в предусмотрительно подставленные руки, в Катькины, а может и Машины, я не уверена, я уже ничего не могу понять, я поглощена созерцанием её белой, атластистой кожи, мягко озаряющей полумрак нашей комнаты. Я робко касаюсь её кончиками пальцев, и они сразу намертво к ней пристают, прилипают к её искрящемуся свету, увязают в густоте её плоти, врастают в плодоносную почву её полей и долин, тонут в золистых песках её пустынь и пляжей, вместе со звенящими ручейками, несущими мелких рыбёшек и опавшие листья, прокладывают путь её будущим рекам. Извлекая её из тугого чернильного кокона, я явственно чувствую пронзающую её дрожь. Я сама вздрагиваю, так меня волнует женственная тяжесть её длинного, скрученного в толстый рулон тела.
- Давай поможем! Неудобно ведь… - слышу я откуда-то издалека, и начинаю буквально задыхаться от захлестнувшей меня горячей волны ревнивого гнева. Я не могу позволить кому-то ещё дотронуться до неё, через секунду она уже не будет мне принадлежать, но пока… Я мотаю головой и, не разжимая объятий, несу её к постели, где начинаю страстно и неторопливо разворачивать, сантиметр за сантиметром обнажая скрытую до сих пор внутреннюю сторону. Теперь во мне живут одни лишь пальцы, я прикрываю глаза, мне не нужно на неё глядеть, чтобы знать, как она выглядит, ведь совсем недавно, несколько минут (часов, недель, лет, веков, тысячелетий) назад я сама вспоминала её, создавала и воссоздавала в своём сознании.
Но когда я всё-таки взглядываю на неё, моё упоительное наваждение внезапно проходит. Передо мной всего лишь карта. Большая, можно даже сказать огромная физическая карта мира, очень ярко, почти пёстро раскрашенная: Африка цвета апельсинового концентрата, зелёная до кислотности Евразия, Атлантика, режущая глаза неоновой голубизной, белая клякса Антарктиды. Рваные контуры материков, глубоко врезанные в скользкую бумагу, звёздчатая островная сыпь, испещрившая океанскую поверхность, круглые блямбы градусов, нанизанные на параллельно-меридианную сетку. От всех остальных виденных мною в жизни карт её отличает, пожалуй, только размер, да ёщё то, что на ней нет ни одного слова, ни одной буковки. Отсутствует даже надпись «экватор», хотя сама жирная срединная линия отчётливо видна. Я смотрю на это безмолвный, чужой распластанный у меня на коленях кусок бумаги и пытаюсь вспомнить, чем он для меня важен, пытаюсь, но не могу.
- Нужно прикрепить, наверное... – голос Кати звучит не особенно уверенно. Маша озабоченно вглядывается мне в лицо и сдёргивает с моих коленей, придавившее их бумажное покрывало.
- Пошли,- бросает она Кате, и они вдвоём, с видимым трудом (карта действительно гигантская) начинают прицеплять цветное полотно на свободную стену. Какое-то время им это не удаётся: вощеная бумага упорно выскальзывает из рук. Пару раз они – таки роняют её - и она, тихо шелестя, волнами опадает на пол, царапаясь за выступающие из стены кривые гвозди и пачкаясь о не до конца вытертый с пола противотараканний мелок. Один раз она едва не рвётся под тяжестью собственного веса, когда кто-то, по-моему Маша, не особенно удачно прихватывают её сверху скотчем. Процесс происходит в полнейшей тишине и даже, когда карта, наконец, оказывается прочно со всех сторон охвачена длинными липкими полосками, никто ни звуком, ни смешком не выдаёт своего удовлетворения.
Так же молча и практически бесшумно Маша с Катей вытаскивают на середину комнаты стол и начинают его накрывать. Маша приносит выцветшие газеты и вместо скатерти застилает ими столешницу, Катя вынимает из ветхой клетчатой сумки стопку одноразовой посуды: стаканы, ложки, вилки, серые бумажные тарелки – и раскладывает их с четырёх сторон. Маша приволакивает из холодильника в коридоре три разноцветные мерцающие в темноте запотевшие бутыли, Катя достаёт из рюкзака старый штопор с поломанной деревянной ручкой. Маша толстым хлебным ножом кромсает копчёную колбасу, плавленые сырки, варёные яйца, солёные огурцы, консервированные перцы, Катя раскрывает банку со шпротами, двумя пальцами поддевает лежащие сверху маслянистые рыбины и швыряет их на поджаренные ломтики батона. Маша пирамидкой укладывает на тарелках бутерброды с маслом и сыром, посыпая их сверху мелко порезанным укропом, Катя виртуозно снимает стружку с золотистого конуса моркови и получившимся «цветочком» украшает салатную горку. Маша выдавливает в миску поочерёдно майонез, кетчуп и сметану, Катя ложечкой выгребает на блюдце засахаренные остатки смородинового варенья, оставшегося нам от прошлых обитательниц комнаты. Маша с шумом рвёт фольгу на своём любимом шоколаде «Алёнка», Катя колдует над треснувшим с одного бока пожелтевшим заварочным чайником. Маша разминает с сахаром спелые ягоды земляники и малины, Катя добавляет в раскрошенное десертное печенье тягучую смесь сгущенного молока и карамели. Маша руками разламывает на дольки крошечные марокканские мандарины и воздух в комнате наполняется тем самым всем известным с детства новогодним запахом, Катя бросает в доведённую до кипения воду корицу, три бутона гвоздики, мёд и апельсиновые корки. Маша с ногами забирается под свою кровать и вытаскивает оттуда огромную ослепительно жёлтую дыню, которой она недолго думая вспарывает брюхо всё тем же хлебным ножом, янтарный сок брызжет во все стороны, Маша слизывает с ножа сладкие капельки и водружает дыню в центр стола. Катя тем временем разливает по стаканам дымящуюся коричневатую жидкость. Наполнив три стакана, она замирает на мгновение, но затем, тряхнув головой, до верху наполняет четвёртый. Переглянувшись с Машей, она протягивает третий стакан мне, а четвёртый ставит прямо напротив висящей на стене карты.
- За мечту! – приподнимает она свой бокал.
- За победу! – усмехается Маша.
- За творчество... - медленно произношу я.
Потом мы встаём все вместе, поворачиваемся к стене, на которой висит карта, поднимаем бокалы, салютуем ими, и, громко воскликнув: «За тебя!» - разом их осушаем. Смесь, ещё очень горячая и терпкая, обжигает мне горло и сладко ударяет в голову. Этот бодрящий жар выводит меня из оцепенелого недоумения, я вновь хорошо понимаю, что и зачем нужно делать. Для начала я достаю из тумбочки две толстые стеариновые свечи, ставлю их на стол и поджигаю, после этого гашу верхний свет и бросаю тлеющую спичку в кастрюлю с остатками сваренного Катей напитка – над кастрюлей немедленно взлетает сноп голубого пламени. Катя вскакивает и бросается ко мне.
- А ведь я подумала, что ты... – она не договаривает, машет рукой, отворачивается и как-то слишком усердно принимается рыться в рюкзаке.
Машка подходит ко мне и обнимает за плечи.
- Начинать? – спрашивает она, и я вижу, как голубое пламя отплясывает джигу в её расширенных зрачках.
Я киваю, и мне торжественно вручают чёрный и ярко-розовый маркер. Я подхожу к висящей на стене карте, Катя, держа свечу, становится рядом, Маша усаживается за стол и достаёт внушительный список. Она долго откашливается, прополаскивает горло минералкой, протирает стёкла очков и, только удостоверившись, что голос её звучит как надо произносит:
- Остров Лесбос!
Я уверенным движением ставлю в нужном месте розовую точку и подписываю её нужным названием. Маша начинает торжественно читать что-то по-гречески, скорее всего, одну из своих любимых эпиталамий. Катя хлопает в такт Машиному чтению. От слишком энергичного движения свеча в Катиных руках гаснет, и мы оказываемся в почти полной темноте за исключением неверного света голубого огня из кастрюли.
Я стою у стены, не различая во мраке своих друзей, по моему лицу пробегают рассеянные тени, но я могу поклясться, что отчётливо слышу переборы сладкоголосой цитры, и соловьиное пенье, и девичий хор, затянувший гимн «Пёстрым троном славная Афродита...», и мелодичный смех, и нежные упрёки «Столь строгой ко мне не была ты в прежние дни, подруга!», и жалобные сетования «Обо мне ты позабыла...», и говор прохладного источника, по берегам которого густо выросли золотые горошки, и сладкий аромат трилистника, медуницы и роз в оцепенелых лугах. Моя голова кружится от запаха цветущих под жарким эолийским солнцем анемонов, красных, как капли крови оскопленного Урана, упавшие в океан; алых, как кровь белоснежной козочки на дымящемся жертвеннике, посвященном Кипророжденной; багряных, как кровь, сорванного с ветки женихом румяного спелого яблока; пурпурных, как кровь, безжалостно растоптанного в горах, на пастушьей тропе, гиацинта. Пока на мои пышные кудри одевают венок из нежных ветвей укропа, обувают мои ноги в пестрые сандалии из воловьих кож, обвивают вокруг щиколоток молочно-белую столу, унизывают пальцы перстнями и за руки отводят под сень прохладной рощи, Катя с Машей умудряются решить проблему с освещением, поэтому вместо того, чтобы ощутить божественный вкус сладчайшего мёда поэзии, я чувствую горечь водки, которую вливают в меня мои верные друзья, всерьёз напуганные моей лунно-оливковой бледностью и безумным видом.
Влитая в меня добрыми друзьями рюмка оказывается не последней, далеко не последней в этот вечер. Мы - богоравные, и нам нечего стеснять себя: мы пируем и пьём. Мы поднимаем бокал за каждое новое название, за каждое имя, запечатлённое на глянце нашей карты. Я охотно пью и за «Плато Виржинии Вулф», и за «Нагорье Джулиана», и за «старый добрый Лланголлен и живущих там леди». Мы с радостной благодарностью осушаем кубки отдельно за Хлою, отдельно за Оливию, и отдельно за них обеих. Я поглощаю вкуснейшие бутерброды и салаты во имя мудрой американо-французской амазонки Барни и её мыслей, новых и не совсем. Во славу Вновьрождённого вселесбийского царства мы уплетаем печенье и плавленые сырки. На том месте, где принято значиться Великобритании, под хруст жареного хлеба появляются графства Деллоуэй, Стайн и Саквелл-Уэст. Вместо Турции образуется халифат Орландо, а вблизи от экватора возникают умопомрачительные «Гранатовые джунгли». К хорошо известной Амазонской низменности в северной части Южной Америки добавилась Новая и Сверхновая Амазонские низменности на юге. В нашу географию замечательно вписываются тихий океан Дайков, безбрежное море гендера, залив андрогинов и даже пролив лесбийской эпистемологии. Размахивая копчёной куриной ногой, Маша провозглашает, что материк Евразия отныне и впредь будет носить название «Le corps lesbien», а США должны в законодательном порядке переименоваться в СЛШ, Соединённые Лесбийские Штаты. Не переставая быть патриотами даже в состоянии сильнейшего опьянения, мы, между оливье и мимозой, переносим столицу из Москвы в Санкт-Петербург, а саму Москву переделываем в Цветаевск. На карте России значатся теперь губерния Парнок, провинция Сонечки, Дашковская область и Автономный округ имени Галины Кузнецовой. По нашей великолепной карте можно с точностью до миллиметра указать, где именно находится кафе «Полустанок», в котором так восхитительно жарили зелёные помидоры, и как быстрее всего добраться до загадочного особняка в Барсе, где была убита одна из вокалисток скандально известного лесбийского дуэта «Таис». Имена, мы перечисляем их и выкликаем... Тени, тени, сотни женских теней зовём мы с собой на пир, приглашаем разделить с нами трапезу. Мы гостеприимны и радушны, в наших кубках сладкое вино, а в тарелках вкусные кушанья, мы желаем отдать каждой женщине частичку нашего мира, мы можем щедро им распорядиться и великодушно одарить всех желающих, ведь наш мир он только наш и больше ничей.
Я лежу на кровати с маркером в руке, уже не в силах ничего писать, а Маша всё еще заклинательно шепчет: Грот Дочерей Билитис, озеро Каллисто, впадина Джуди Чикаго, мыс Пикассо, отмель Уинтерсон... А потом, сбиваясь, продолжает уже просто произносить одно за другим названия: «Темный остров», «Колодезь одиночества», «Мой любимый спутник», «Город мальчиков», «Письмена на теле», «Зажигалка», «Stone Butch Blues», «Натуральное мышление», «Великое путешествие», «Две старые старушки», «Пустыня сердца», «Клодина в школе», «Pure et impure», «Незажжённая лампа», «Поэтика секса», «Leves amores», «Часы», «Дом сна», «Quod erat demonstandum»...
Катя задумчиво сидит на корточках рядом с опрокинутой бутылкой и водит по карте пальцем. Она так и не смогла согласиться ни на одно названье, в котором так или иначе обыгрывались священные для её уха и глаза имена Дианы Сергеевны и Светланы Яковлевны. Ни одна равнина, гора, река или возвышенность, ни один город, округ, или материк не смогли удовлетворить её требовательной любви.
- Это как в ане